Белое движение

Современный российский исследователь С. В. Волков отмечает: «Именно офицеры были той силой, благодаря которой Белое движение вообще могло возникнуть». Ещё в 1862 г. в России ввели вместо сословного образовательный ценз производства в офицерский корпус. В результате офицерское звание получили многие выходцы из низших сословий. Но три с лишним года Первой мировой войны привели к коренным переменам в офицерском корпусе. В офицеры было произведено дополнительно 220 тыс. человек — больше, чем за всю историю русской армии. Общее число офицеров составило 300 тыс. В ходе войны погибло 73 тыс. офицеров. Причём, по оценке С. В. Волкова, уже в первый год войны выбыли из строя почти все кадровые офицеры. Потому к 1917 г. «наиболее распространённый тип довоенного офицера — потомственный военный (во многих случаях потомственный дворянин), носящий погоны с десятилетнего возраста, пришедший в училище из кадетского корпуса и воспитанный в духе безграничной преданности престолу и отечеству, — практически исчез». Офицерский состав военного времени отражал сословный состав населения страны. Генерал Н. Головин отмечал, что в его армии из 1 тыс. прапорщиков 260 происходили из мещан и рабочих, 700 — из крестьян и только 40 — из дворян.

Офицеры военного времени плохо разбирались в политике, заниматься которой им было запрещено. Однако они в значительной степени впитали в себя менталитет русского офицера — защитника престола и отечества. Писатель А. И. Куприн утверждал, что «средний русский офицер аполитичен, он только национален». Генерал Деникин писал о том, как большинство офицеров понимали смысл своей деятельности: «Война началась. Поражение принесло бы неисчислимые бедствия нашему отечеству во всех областях его жизни... Необходима победа. Все прочие вопросы уходили на задний план».

Однако мало кто из мобилизованных в армию крестьян и рабочих разделял подобные взгляды. Они не были профессиональными военными. Дома их ждали семьи, да и причины и цели мировой войны не были им понятны. Кроме того, крестьянин хорошо сознавал свои интересы на уровне семьи, родного села, максимум волости, но был чужд государственного мышления. Многие рабочие и крестьяне, прошедшие революцию 1905 г., не хотели защищать российское самодержавие, расстреливавшее их или их родственников и друзей. Им не был понятен довод, очевидный для офицеров: раз моё государство воюет, значит, надо его защищать. «Почему это — моё государство, если в 1905 г. оно выступило на стороне помещиков?» — задавались они вопросом. Как отмечает исследователь Д. Киган, «зачастую солдаты, отличавшиеся храбростью, не находили ничего позорного в том, чтобы самим сдаться в плен, где по крайней мере они получали пищу и безопасность». Антивоенная пропаганда революционных партий усилила эти настроения (но не она породила их).

В таких условиях между солдатами, превосходившими офицеров по численности в десятки раз, и офицерами, гнавшими их в бой, назревало жестокое противостояние. Оно в конце концов привело к волне насилия против офицерства. Дорогу этому насилию открыла Февральская революция 1917 г. На улицах революционного Петрограда и других городов часто задерживали и избивали офицеров, некоторые из них погибли. В морской крепости Кронштадт и в целом на Балтийском флоте было убито в общей сложности около 100 офицеров. Корниловский мятеж привёл к окончательному разрыву между офицерством и солдатами. В то же время гонения, которым подверглось офицерство, и неудачный мятеж резко усилили в нём патриотические настроения.

Октябрьская революция вызвала восстания отдельных офицерских, юнкерских школ и училищ в Петрограде, Киеве, Москве, во многих других крупных городах России. 1—3 ноября произошло восстание юнкеров в Омске. 9 — 17 декабря вспыхнуло офицерское восстание в Иркутске. Там против 800 юнкеров и 150 добровольцев выступило 20 тыс. солдат запасных полков и рабочих. Везде выступления подавили. Только в Иркугске было убито 277 и ранено 568 человек, не считая тех офицеров, чьи трупы сбросили в Ангару. На том, однако, дело не закончилось.

В ожесточённом противостоянии с окружающим обществом складывался менталитет белогвардейцев. Монархист В. Шульгин, ставший офицером, пишет. «Пулемётов, вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и только он, свинец, может загнать обратно в берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя...». Генералы Алексеев и Лукомский отмечали, что настроение подавляющего большинства белых офицеров было монархическим. Правда, Белое движение всё же не решалось открыто провозгласить чисто монархические лозунги, уж слишком непопулярны они были в стране. Но глубокое отчуждение от остальных социальных групп и желание мстить создали положение, при котором офицерство оказалось неспособно выработать реалистичную социально-политическую программу. В то же время белым повезло. Важным источником их успехов стала интервенция. По словам одного из командующих Красной армией Егорова, «деникинщина оказалась преимущественно одной из форм этой интервенции». Таково мнение противника Белого движения. Однако генерал Деникин отчасти подтверждает данное замечание, признавая масштабы помощи интервентов: «Военное снабжение продолжало поступать, правда, в размерах, недостаточных для нормального обеспечения наших армий, но всё же это был главный жизненный источник их питания».

В Белой армии было немало примеров героизма и мужества, прежде всего в офицерских частях. «В области военной, — признавал видный большевистский полководец и политик Михаил Фрунзе, — они... были большими мастерами. И провели против нас не одну талантливую операцию. И совершили, по-своему, немало подвигов, выявили немало самого доподлинного личного геройства, отваги и прочего... Они способны были бить и крошить так же, как на это способны мы». Но сочетания профессионализма и массированной военной помощи извне недостаточно для победы в Гражданской войне. «Белое движение, — отмечает современный российский историк В. В. Галин, — обеспечивало своё существование только за счёт союзнической помощи, без неё оно не смогло бы существовать». Данный вывод подкрепляется фактами, свидетельствующими о серьёзной изоляции белых от общества. Белогвардейские армии не имели доброкачественных пополнений. Чем дальше продвигались они и чем большую территорию захватывали, тем больше теряли боеспособность.

Врангель писал: «Для меня было ясно, что чудесно воздвигнутое генералом Деникиным здание зижделось на песке. Мы захватили огромное пространство, но не имели сил удерживания его за собой. На огромном, изогнутом к северу фронте вытянулись жидким кордоном наши войска. В тылу не было ни одного укреплённого узла сопротивления». В. Шульгин вспоминал: «Мы отвоевали пространство больше Франции. Мы владели народом в сорок миллионов с лишком... И не было смены? Да, не было. Не было потому, что измученные, усталые, опустившиеся, мы почти что ненавидели тот народ... за который гибли. Мы, бездомные, бесхатные, голодные, нищие... мы ненавидели всех. Мы ненавидели крестьянина за то, что у него тёплая хата, сытный, хоть и простой стол, кусок земли... Ишь, сволочь, бандиты, как живут! Мы ненавидели горожан за то, что они пьют кофе, читают газеты, ходят в кинематограф, танцуют, веселятся... Буржуи проклятые! ... Это отношение рождало свои последствия, выражавшиеся в известных действиях... А эти действия вызывали противодействие... выражавшееся в отказе дать смену».

Нельзя утверждать, что изоляция белых была полной. На их стороне помимо офицеров добровольно сражались десятки тысяч казаков (большевики безжалостно истребляли казачество), рабочие ижевских и воткинских заводов (они примкнули к белым после того, как потерпела неудачу демократическая альтернатива, связанная с меньшевиками и эсерами). И всё же господство Колчака и Деникина пало не столько под ударами Красной армии, сколько от внутреннего развала и благодаря крестьянству, подорвавшему тыл белых армий.

«ВЕЗЁМ РОДНЫМ И ДРУЗЬЯМ БОГАТЫЕ ПОДАРКИ...»

Важным фактором консолидации Белого движения часто становилось стремление одной части общества к наживе за счёт другой. Особенно существенным данное обстоятельство проявлялось в условиях голода и разрухи. Но подобная консолидация несла в себе семена распада. В телеграмме генерала Мамонтова, возвратившегося из Тамбовского рейда, говорилось: «Посылаю привет. Везём родным и друзьям богатые подарки, донской казне 60 миллионов рублей, на украшение церквей — дорогие иконы и церковную утварь...». Деникин писал: «...грабежи, бесчинства, массовые убийства и расстрелы в захваченных городах, погромы, поджоги, насилия и разрушения... Казаки относились к рейду как к очередной наживе, как к хорошему случаю обогатиться, пополнить свою казачью казну. Более широкое понимание задач рейда было им недоступно. И вот мы видим, что боевых потерь у Мамонтова был весьма незначительный процент, но по его возвращении потянулись в донские станицы многовёрстные обозы, а с ними и тысячи бойцов. Из 7000 сабель в корпусе осталось едва 2000...». Практика грабежей, а также кровавые погромы, совершаемые белыми, неминуемо вели к разложению движения. Врангель приходил к выводу: «Армия, воспитанная на произволе, грабежах и пьянстве, ведомая начальниками, примером своим развращающими войска, — такая армия не могла создать Россию...».

Подобная практика не была отличительной чертой лишь Белого движения. Она представляла собой важную особенность Гражданской войны, была распространена и в красных, и в зелёных армиях. Так, ростовская социал-демократическая газета «Рабочее слово» в 1918 г. приводит следующий факт: возвращение из ограбленного Киева отряда рудных рабочих, их «внешний облик и размах жизни» вызвали в угольном районе такое стремление в Красную гвардию, что сознательные рабочие круги были серьёзно обеспокоены, как бы туда не перешёл весь наличный состав квалифицированных рабочих. Тем более очевиден контраст между белыми и красными. Последние, столкнувшись с теми же проблемами, не допустили разложения своих сил.

Похожие темы