Поворот к "Комиссародержавию" (март - июнь 1918 г.)

Окончание реального послеоктябрьского двоевластия ознаменовалось весной 1918 г. двумя событиями — заключением Брестского мира и переходом большевистской власти к политике государственного капитализма. Оказавшись на месте самодержавия, новая власть была вынуждена и действовать как самодержавие. Это означало переход к регламентации всей общественной жизни сверху, уничтожение шаг за шагом любых неподконтрольных режиму проявлений общественной активности. Поскольку многие должностные лица режима именовались комиссарами (начиная с народных комиссаров — министров и заканчивая назначенными сверху представителями власти на местах), то и сам режим в народе стали называть «комиссародержавием» — по аналогии с самодержавием.

В статьях, написанных весной 1918 г., Ленин подтвердил курс на централизацию хозяйства. Он выступил за отказ от коллегиальности и выборности в деле управления предприятиями, за ужесточение контроля назначенной администрации за ходом трудового процесса. Тем временем опасения, что акции предприятий придётся передать Германии, подтолкнули большевиков к полному огосударствлению промышленности. Переломным моментом для органов рабочего самоуправления на производстве — фабзавкомов — стал I Всероссийский съезд Советов народного хозяйства, проходивший в Москве с 25 мая по 4 июня 1918 г. На этом съезде видным большевиком Д. Б. Рязановым было сделано характерное заявление: «Прошло время диктатуры пролетариата, настало время для диктатуры над пролетариатом!».

ЦЕНТР ПРОТИВ РЕГИОНОВ

К весне 1918 г. центробежные силы в стране достигли максимального развития. По словам Н. И. Бухарина, страна «распалась на бесчисленные административные единицы, ничем друг с другом не связанные». Повсюду господствовал лозунг «Власть Советам на местах!». В сложившихся условиях Советы Самарской, Саратовской, Симбирской и других хлебородных губерний отменили государственную монополию на закупку зерна, введённую Совнаркомом в марте. Политика большевиков централизованного распределения продовольствия оказалась под угрозой. Попытки её восстановления призваны были сломить сопротивление регионов, воссоздать единство государства. «Но это, — замечал российский исследователь С. А. Павлюченков, — лишь одна сторона медали». Советы хлебородных губерний стояли за свободный обмен продуктами. Они хотели сами распоряжаться плодами своего труда. Отмена государственной хлебной монополии давала гарантии, что по крайней мере достаточная часть продукции останется в пределах губернии для нужд местных потребителей. Однако центральная власть не могла с этим согласиться.

Крупные города и потребляющие продовольствие губернии в 1918 г. голодали. Сторонники продовольственной диктатуры отмечали, что причиной голода являются начавшаяся Гражданская война на юге России и немецкая оккупация Украины.

В Совнарком сплошным потоком шли телеграммы с мест, свидетельствующие о страшном продовольственном кризисе. Толпы крестьян и горожан регулярно грабили поезда с продуктами. В резолюции Новгородского продовольственного съезда говорилось: «Положение катастрофическое... Голод уже наступил, болезненность и смертность развиваются со страшной быстротой». О масштабах развала хозяйственного механизма говорит тот факт, что голодали даже города хлебородного Поволжья. В феврале газета «Утро Поволжья» писала: «Даже у нас в Самаре, в центре «житницы России», голод приближается быстрыми шагами. Запасов у нас нет никаких...». Начались голодные бунты. На таком фоне введение централизованного государственного распределения продовольствия могло показаться логичным. Но в действительности оно было обусловлено не столько экономическими, сколько политическими причинами.

Весной 1918 г. существовала возможность обеспечить непосредственный обмен между районами, производящими продовольствие, и промышленными центрами. Город и деревня, хлебородные и промышленные регионы нуждались друг в друге. Большевик Шляпников сообщал в сентябре 1918 г., что на Кубани нужда в промышленных товарах страшная, женщины убирают урожай почти голыми. Чтобы получить большие объёмы хлеба, достаточно лишь подвести вагон мануфактуры.

Вопреки мнению Бухарина о «несвязанных между собой» регионах горизонтальные связи между ними стремительно разрастались. Так, руководство Москвы во главе с А. И. Рыковым смогло в течение февраля — марта установить товарный обмен с югом России и обеспечить город продуктами. «В Полтавской губернии при помощи крестьянских Советов дело так наладилось, — утверждал Рыков, — что мы в течение десяти дней отправили почти до двух тысяч вагонов». Рыков опирался на областные продовольственные органы, созданные ещё при Временном правительстве. Составилась «продовольственная оппозиция» из крупнейших региональных организаций Московского и Северного продкомитетов. Она выступила против централизованной продовольственной диктатуры. Ссылки на немецкую оккупацию и Гражданскую войну на юге оценивались как полностью несостоятельные. В частности, в апреле для Московской области было получено 1402 вагона продовольствия, причём половина — из губерний, занятых неприятелем (из центральных губерний во много раз меньше). В результате проблема с продовольствием в Москве была в основном решена.

Похожие предложения исходили от правых эсеров и меньшевиков, часто выступавших как единый блок. В городах и деревнях достаточно продукции для нормального рыночного обмена, полагали они. Просто нужно наладить обмен между городом и деревней через разветвлённую сеть кооперативов. В дальнейшем такой подход позволил режиму Комуча в Самаре добиться ощутимых успехов, а в 1921 г это станет основой новой экономической политики — нэпа. Утратив центральную власть, умеренные социалисты больше не имели причин отстаивать проекты в духе предложений 1917 г., а скорее лоббировали хозяйственные интересы трудовых коллективов промышленных предприятий, сельских общин и регионов. Находясь в оппозиции, они были вынуждены чутко прислушиваться к мнению «низов».

Имели широкое распространение и самостоятельные попытки фабзавкомов, кооперативов, наладить горизонтальные связи внутри регионов. Рабочие снаряжали экспедиции в деревню, выменивая произведённый ими товар на продовольствие. Основываясь на примере подобных инициатив, свой вариант решения проблемы голода предлагали максималисты, анархисты и левые эсеры. Они считали, что организация обмена между городом и деревней — дело местных советов. Левые призвали налаживать в городах изготовление продукции, необходимой деревне. Нестор Махно вспоминал, как в начале 1918 г. продовольственные организации крестьян Гуляйполя установили связи с рабочими мануфактурных фабрик Москвы и других городов: «Рабочие должны доставлять населению Гуляйпольского района нужную мануфактуру в указанном качестве, цветах и количестве, а район будет снабжать их хлебом и по желанию рабочих съестными припасами»: Соглашение одобрил крестьянский сход, и муку доставили под охраной вооружённого отряда. Однако посланные назад вагоны с мануфактурой были задержаны правительственными заградительными отрядами «на том основании, что непосредственно, дескать, без разрешения центральной советской власти нельзя делать никаких товарообменов крестьян с рабочими... Население требовало немедленного похода на город, чтобы разогнать засевших там ненужных, вредных для дела трудящихся правителей». В конечном счёте вагоны удалось освободить и доставить на место. Был созван сход крестьян и рабочих, чтобы «просить крестьян помочь организовать перевозку этой мануфактуры в общий продовольственный склад, а также наметить дни и порядок раздачи мануфактуры среди населения в той её части, конечно, которая выпадает на долю Гуляйполя».

Однако подобные меры, равно как и предложения регионов, наталкивались на всё более решительное сопротивление государственного центра. Допустим, общественная система, основанная на горизонтальных связях, окажется жизнеспособной. Зачем тогда нужен центральный аппарат, Совнарком?

Стремясь сбить нарастающую волну голодных бунтов, руководство страны обвинило в нехватке продовольствия деревню. Ещё в конце февраля 1918 г Ленин пытался провести через правительство постановление об обязательной сдаче хлеба крестьянами под угрозой расстрела. 13 мая ВЦИК и Совнарком издали декрет о предоставлении чрезвычайных полномочий народному комиссару по продовольствию. У крестьян подлежали изъятию все «излишки» сверх количества семян, необходимого для нового сева; любое сопротивление должно было подавляться вооружённым путём. «...только с оружием в руках можно получить хлеб», — заявил нарком А. Д. Цюрупа в докладе ВЦИК.

27 мая последовал декрет о реорганизации Наркомата по продовольствию и местных продовольственных органов, которые оказывались теперь в подчинении центру, а не местным Советам. Государству предстояло организовать против хлебородных регионов настоящий военный поход. Это органично сочеталось с лишением регионов политической самостоятельности. Кроме того, совершая вооружённый поход на деревню в 1918 г., большевики пытались лишить крестьянские общины и контролировавшиеся ими Советы власти на местах. Их обвинили в том, что они подпали под влияние кулаков, саботирующих хлебные заготовки.

11 июня 1918 г. ВЦИК утвердил правительственный декрет о создании в деревнях и селах комитетов бедноты (комбедов). Таков был удар центра по набирающей силу независимой деревне. Комитеты бедноты, возглавляемые обычно членами большевистской партии, состояли преимущественно из представителей местных бедняков, пришлых людей и сторонников правящей партии. Они превратились в органы оккупационной власти: получили право отстранять и распускать Советы, помогали находить и реквизировать хлеб, организовывали мобилизацию в Красную армию, отнимали землю у сопротивляющихся крестьян и т. д. К ноябрю 1918 г. в 33 губерниях Европейской России было образовано около 140 тыс. комбедов.

БОЛЬШЕВИКИ ПРОТИВ СОВЕТОВ

Недовольные политикой большевистско-левоэсеровского блока рабочие вновь стали выбирать в Советы меньшевиков, эсеров и беспартийных, которые негативно относились к правящей партии.

Весной 1918 г. правящая партия лишилась контроля над Советами рабочих депутатов в Туле, Сормове, Орле, Тамбове, Ярославле, Ижевске и многих других городах, перешедших под контроль меньшевиков и правых эсеров при поддержке беспартийных депутатов. Тогда власти распустили эти Советы. В Тамбове после разгона местного Совета большевики и левые эсеры заявили: «...прошло время Советов, настало время для диктатуры революционных партий». Ответом на сопротивление стали репрессии. Окончательно губернские и городские Советы утратили свои реальные функции после 6 июля 1918 г., когда из них была изгнана последняя легальная оппозиция — левые эсеры.

Похожие темы